Фортепианная лихорадка

.

После моцартовских концертов статус фортепиано кардинально изменился. В его негромком звучании читался еле заметный эротический подтекст, идеально отвечавший общим культурным установкам наступившей эпохи романтизма. Фортепиано в равной степени подходило витающим в облаках мечтателям вроде Яна Ладислава Дюссека, первого пианиста, расположившегося вполоборота к публике, чтобы та лучше видела его профиль, и громогласным смутьянам наподобие Людвига ван Бетховена, будто бы готового расколотить клавиатуру на мелкие кусочки. А главное, по части стилистической гибкости фортепиано не знало себе равных: пройдет время, и оно с легкостью освоит джазовые гармонии, изломанные ритмические рисунки композиторов-модернистов, знойные пассажи этнической музыки и энергетику рок-н-ролла.


Впрочем, в конце XVIII века успех фортепиано объяснялся не только этой его особенностью. Как минимум наполовину он был связан со стремительно меняющимся социальным и политическим климатом: повсюду происходили мощные социальные потрясения (а в Америке и Франции вообще самые настоящие революции), из горнила которых постепенно выкристаллизовывался средний класс. Другими словами, беспрецедентное доселе количество мужчин и женщин отныне желали пользоваться благами состоятельной, красивой жизни. О появлении этого нового слоя общества свидетельствовал, в частности, бешено растущий спрос на фортепиано.

Разумеется, все произошло не в одну секунду. В Лондоне фортепиано впервые появилось на сцене в 1767 году в ковент-гарденовской постановке «Оперы нищих», а на следующий год Иоганн Христиан Бах впервые дал на нем сольный концерт. После этого несколько мастеров поставили конструирование фортепиано на поток, производя тем не менее лишь по 30—50 инструментов в год. Однако к 1798 году справляться с потребностями культурной лондонской публики стало значительно сложнее. «Господи, почему мы не можем печь их как булочки?!» — риторически вопрошал конструктор фортепиано Джеймс Шуди Бродвуд в письме к хозяину лавки инструментов. Полвека спустя Англия превратилась в самый настоящий центр фортепианного мира — здесь действовало примерно две сотни производителей. К 1871 году общее количество инструментов на Островах достигло 400 тыс. Фортепианная лихорадка приняла масштабы эпидемии.

Почему же именно фортепиано? Во-первых, клавишные инструменты всегда считались символом процветания. В XVI—XVII веках клавесины, снабженные каким-нибудь красивым изображением — например, Орфея, очаровывающего своей игрой диких животных, или батальной сцены с конницей, — был непременным атрибутом любого зажиточного дома. Как правило, на них размещался емкий афоризм или девиз. «Хочешь жить в мире — слушай, смотри, но сам рот не разевай», — гласило мудрое предписание на инструменте, сконструированном знаменитой семьей Рукере из Антверпена. А вот другой, более поэтичный пример: «Живой, я был обычным деревом и не издавал ни звука; мертвый пою чудесным голосом (когда на мне хорошо играют)». Бывали и более прямолинейные сообщения: «Жениться значит продать свою свободу».
Надо сказать, что большинство инструментов, включая наверняка и этот, с циничным посланием на тему женитьбы, вообще-то предназначались как раз для женщин. Обучение аристократических дочек игре на клавишных стало для многих профессиональных музыкантов основным источником дохода, и не только его: регулярные частные уроки зажиточным прелестницам сулили перспективы и иного рода, особенно если родители ученицы попадались не самые бдительные. В 1754 году журнал Connoisseur, реагируя на всеобщую обеспокоенность по этому поводу, в шуточной заметке провозгласил изобретение специального «женского термометра»: с помощью прибора, придуманного неким мистером Эйскафом из Лудгейт-Хилла и состоящего из стеклянной трубки, которая заполнена выжимкой антуриума, гравилата[15] и «воска пчел-девственниц», предлагалось измерять уровень девичьей страстности от «неприкосновенной скромности» до «безудержного распутства». Особенно впечатляющие результаты, продолжал автор заметки, прибор показывает в театре или опере.
Но, несмотря на пресловутую обеспокоенность, все сходились на том, что юным девушкам просто необходимо музыкальное образование. Умение играть на инструменте в «Энциклопедии» Дидро провозглашалось «важнейшим элементом женского воспитания». Как утверждалось в анонимной статье, написанной в районе 1778 года, только так девушка сможет «развлекать свою семью и творить тот самый домашний уют, в создании которого и заключается, в сущности, ее божественное предназначение».
Для самих девушек успехи в чтении, верховой езде и в особенности музицировании означали легкий способ выйти замуж: по крайней мере, так твердили влиятельные периодические издания тех времен, например, Godey’s Lady's Book («Женский журнал Годи»). Критик Анри Бланшар рапортовал в 1847 году: «Для гармонии в обществе фортепиано необходимо так же, как картошка необходима для утоления голода… Фортепиано способствует гостеприимству, добросердечию, дружелюбию, помогает людям встречаться и создавать союзы, дружеские, а порой и брачные… И даже когда наши циничные юноши рассказывают друзьям, что женились на двенадцати или пятнадцати тысячах франков, с некоторых пор они по крайней мере взяли за правило прибавлять: „Кроме того, моя жена играет на фортепиано как ангел!“»

Когда дело доходит до музыкального образования, фортепиано — наилучший вариант. В своем руководстве под названием «Поведение юных девушек: правила обучения в нескольких разделах, форма одежды до и после свадьбы, а также советы молодым женам» (1722) Джон Эссекс отмечал, что не все инструменты в равной степени «подходят прекрасному полу: гобой слишком мужествен и будет смотреться недостойно в девичьих устах, тогда как флейта, несомненно, отнимает у девушки слишком много соков, которые нужны ей для того, чтобы возбуждать, а затем и утолять аппетит». Женские «соки» вообще изрядно волновали авторов подобного склада: Эдвард Кларк, бостонский врач викторианских времен, предостерегал современниц от чрезмерной мыслительной активности, которая, по его мнению, отнимает у женщины энергию, «необходимую для поддержания присущего ей от природы ежемесячного приливно-отливного цикла».
Все достоинства, которые современники находили в клавесине, распространялись и на фортепиано. В самом деле, на протяжении некоторого времени два инструмента зачастую располагались в одной комнате, бок о бок друг с другом — как свидетельствуют описи конфискованного имущества, так дело обстояло, в частности, у доброй половины французских аристократов, убитых или изгнанных во время революции. Но исторический сдвиг от клавесина к фортепиано был заметен и тут: почти все конфискованные клавесины были созданы до 1780 года, подавляющее большинство фортепиано — после.
В викторианских домах для фортепиано отводилось специальное пространство — своего рода зона развлечений, в которой обитатели дома и их гости демонстрировали друг другу, по выражению автора выдержавшего одиннадцать переизданий труда «От кухни до мансарды» миссис Джейн Эллен Пэнтон, «что с ними стоит поддерживать хорошие отношения, из которых наверняка произрастет истинная дружба». В гостиных по обыкновению размещались диваны, стулья, станок для вышивания (хотя, как с иронией написал в 1859 году журнал Punch, «нет лучшей швейной машинки, чем законная жена»), круглый стол по центру помещения и — непременно на видном месте — фортепиано. По мнению миссис Пэнтон, инструмент был совершенно необходим. Ей вторил и преподобный Х. Р. Хоуэс, утверждавший, что фортепиано, во-первых, «заставляет девушку сидеть прямо и не упускать из вида детали», а во-вторых, хорошо справляется со свойственными юным леди перепадами настроения: «Сеанс игры на фортепиано теперь нередко заменяет сеанс рыданий в подушку».

Впрочем, сам инструмент, оговаривалась миссис Пэнтон, выглядел не очень-то привлекательно. Требовалось срочно принять меры, и вскоре фортепиано стали покрывать саржей, войлоком или дамастовой тканью «с подобающей бахромой по краям… в итоге оно становилось, ко всему прочему, весьма удобной полкой для фарфоровых безделушек или цветочных ваз». Если семья могла позволить себе рояль, то считалось хорошим тоном установить в месте изгиба корпуса дерево в медном горшке — «это придает инструменту законченный вид». Обычное же фортепиано приходилось разворачивать так, чтобы пианистка оказывалась лицом к слушателям, — его унылую заднюю часть облагораживали занавеской, к которой сверху прикреплялись фрагменты японской вышивки, фотографическая рамка или кружева. С присущей викторианской эпохе стыдливостью ножки инструмента тоже порой задергивали тканью, особенно в процветающих домах.
Некоторые производители фортепиано создавали эксклюзивные варианты инструментов для конкретных заказчиков. Уильям Стоддард в 1795 году запатентовал «пианино в форме книжного шкафа» (по рассказам очевидцев, Гайдн посетил лавку Стоддарда и одобрил новинку). В начале XIX века также появилось круглое фортепиано в форме стола для вышивания. Декорировались инструменты по-разному — гигантскими лирами, арабесками, желобками-каннелюрами, сохранился даже экземпляр с профилем Бетховена в медальоне. Придать «зоне развлечений» несколько экзотический флер могло, например, необычное «жирафье» фортепиано — струны в нем натянуты прямо на отвесный вертикальный корпус, загнутая верхушка которого напоминает жирафа, склоняющегося к воде. В 1866 году американец Чарльз Хесс попробовал запатентовать многофункциональное фортепиано для спальни с раскладными матрасами и выдвижными ящиками. А для тех, кто жил в стесненных условиях, Джон Айзек Хокинс, британский инженер, живший в Филадельфии, придумал портативный рояль высотой всего 54 дюйма. Один такой в 1800 году за 264 доллара приобрел себе Томас Джефферсон, но вскоре вернул на склад, пожаловавшись, что рояль и часа не держит строй.

Самое диковинное фортепиано
Пожалуй, самой диковинной разновидностью фортепиано стал инструмент, в котором звук издавали животные. В 1892 году итальянский журнал Gazetta musicale di Milano рекламировал инструмент под названием «катано» — деревянный блок с отсеками, в каждый из которых помещались живые кошки: большим котам предстояло отвечать за низкие ноты, а котятам — за высокие. «Головы животных надежно закреплены в специальных отверстиях, — сообщалось в описании, — а хвосты соединены с клавишным механизмом, подобным обыкновенному роялю. Нажатие на клавишу дергает кошку за хвост — в зависимости от силы нажатия она издает тот или иной звук…. Любой, кто умеет играть на фортепиано, с легкостью освоит катано, — утверждал автор заметки, — однако надо признать, что для сопровождения, к примеру, церковных песнопений оно вряд ли удачно подойдет».
Как рассказывал декабрьский выпуск журнала Folio, американская разновидность этого диковинного инструмента была создана в 1869 году в Цинциннати человеком по имени Кертис. Он анонсировал Большой вокально-инструментальный концерт, в котором должны были принимать участие ни много ни мало сорок восемь кошек, заключенные в кертисовский «кошачий гармоникон». Первым номером в программе была заявлена песня Auld Lang Syne. Увы, если верить репортажу с концерта, кошки перевозбудились, «не обращали никакого внимания на размер, ритм и мелодию, а вместо этого мяукали, мурлыкали, орали, визжали и верещали от боли и ужаса», полностью потопив в этом вое и сумбуре звучание сопровождающего представление органа.
Похоже, в Цинциннати какая-то особенная аура: в 1839 году именно там, по слухам, придумали «поркофорте» — похожий инструмент, в котором вместо кошек использовались свиньи!

Наконец, для тех домов, где некому было играть, предназначались самоиграющие инструменты, примитивные прототипы современных механических фортепиано, — в 1825 году, например, их вовсю производил пианист Муцио Клементи, основавший собственный фортепианный бизнес. Более продвинутый вариант подобного инструмента появился в 1863-м, когда Ж. Б. Наполеону Фурно во Франции выдали патент на производство «пневматических фортепиано», которые мастер назвал «пианиста».
К концу XIX века заметно выросли тиражи нотных сборников и пособий по фортепианной игре — к примеру, нот к «Потерянному аккорду»[16] между 1877-м и 1902 годами было продано аж 500 тыс. экземпляров, а «Святой город»[17] на протяжении 1890-х расходился тиражом 50 тыс. экземпляров в год. Популярны были и руководства по самостоятельному освоению фортепиано, например «Искусство играть с листа: советы пианиста-самоучки».
Не у всякой семьи водились деньги, необходимые для приобретения инструмента мечты. Чтобы сделать фортепиано доступнее, производители принялись продавать их в рассрочку на три года. А предприимчивые издатели пошли еще дальше: лондонский Pianoforte Magazine, выходивший в 1797—1802 годах и в основном публиковавший музыкальные нотации, снабжал свои номера специальными «ваучерами»: собери полный набор и получи фортепиано бесплатно.

В Англии страсть новоявленного среднего класса к «культурной» декорации собственного жилища распространялась и на другие художественные произведения. Промышленники даже устраивали для работников своих предприятий экскурсии на художественные ярмарки, где те не глядя сметали с прилавков разнообразные предметы искусства. Писатель Натаниэль Готорн описывал, как этих покупателей встречали с духовым оркестром, закусками и напитками, а те застывали перед рядами холстов, «будто ожидая, что кто-то подскажет, что же они здесь созерцают». Продавцы, разумеется, вовсю пользовались внезапным спросом, и Times горько констатировала, что ситуация, складывающаяся на этих ярмарках, сродни тому, как «младенцев обучали бы высшей математике». Обычные мужчины и женщины времен индустриальной революции, подмечал Чарльз Диккенс, разумеется не могли и надеяться постичь истинную эстетическую ценность той или иной картины: «Для них, привыкших работать с движущимися механизмами, это слишком застывшая форма, и вследствие этого искусство как таковое просто-напросто проплывает мимо». Купить фортепиано было намного проще и безопаснее, несмотря на то что в общественном сознании оно прочно ассоциировалось с женским полом, вплоть до того что, когда Чарльз Халле (1819—1895) — первый пианист, исполнивший в Лондоне все сонаты Бетховена, — в 1840-е годы во время очередного визита осведомился в компании английских джентльменов, играет ли кто-нибудь из них на фортепиано, те восприняли это как оскорбление. При этом в круг профессиональных музыкантов женщин практически не пускали — в 1856 году Элизабет Стирлинг сдала экзамен по композиции в Оксфордском университете, однако в дипломе ей было отказано.
Были, впрочем, и исключения. Например, сестры Линли из Бата, которых Томас Гейнсборо в 1772 году обессмертил на одном из портретов. Под надзором своего отца Томаса Элизабет и Мэри Линли стали известными исполнительницами еще в подростковом возрасте — правда, мгновенно забросили музыкальную карьеру, лишь только речь зашла о замужестве. Была и леди Халле, выступавшая со своим мужем Чарльзом вплоть до его смерти, — королева Александра произвела ее в свои личные скрипачки.
По ту сторону Ла-Манша Клара Вик, жена композитора Роберта Шумана, выступала для публики практически всю сознательную жизнь, хотя гастроли Клары и заставляли ее мнительного супруга проливать немало слез. Кроме того, в то время как в Оксфорде отказались выдать Элизабет Стирлинг диплом, Парижская консерватория со дня своего основания в 1795 году наняла Елену, маркизу де Монжеру, на должность учителя фортепиано. Полвека спустя та же честь выпала Луизе Фарренк.
Конечно, женщины всегда играли в шоу-бизнесе не последнею роль, и в 1868 году лондонцы могли насладиться, например, талантами некоей нидерландки, игравшей «одновременно каждой из рук по две разные арии и певшей при этом пятую». Но инструментальные выступления в концертных залах, тавернах или театрах все же были в основном прерогативой мужчин. Более того, в некоторых случаях годился только весьма крепко сложенный мужчина — силач Юджин Сэндоу собственноручно выносил на сцену фортепиано вместе с пианистом, пока в 1899 году случайно не уронил обоих и не был оштрафован за причинение ущерба здоровью и имуществу.
В любом случае карьера гастролирующего пианиста была не для слабонервных. Сами переезды из города в город весьма утомляли. Кроме того, часто приходилось иметь дело с аудиторией, воспринимающей музыкальные концерты как хороший повод заняться другими делами. Чарльза Халле однажды поблагодарили за то, что он играл достаточно тихо для того, чтобы «дамы могли пообщаться». Ференц Лист утверждал, что первая страница его «Фантазии на темы из оперы „Сомнамбула“ Беллини» написана специально для того, чтобы у публики было время «рассесться в креслах и высморкаться».
А иногда выступать бывало просто небезопасно. На одном из концертов в венской «Мучной яме» в 1789 году посетитель пожаловался, что ему не нравится музыка. «Виртуоз из оркестра, державший ритм, мгновенно отвесил ему смачную оплеуху, как Ахилл Терситу в „Илиаде“, — рассказывал очевидец. — Честь присутствующей аристократии была задета самым бесцеремонным образом. Юноша Геракловых пропорций, находившийся в компании нескольких юных дам, закричал: „Вперед! На Бастилию!“ Все окружили злосчастного Орфея и готовы уже были на него наброситься, тому пришлось пасть на колени и молить о пощаде. Однако не замешанные до той поры в конфликт сыны Аполлона сочли эту ситуацию унизительной для их высокого статуса. Они вооружились, чтобы отомстить за позор своего коллеги, причем официанты и их помощники сразу же к ним присоединились. Тут уже поднялся несусветный переполох! Все инструменты были расколоты и раздавлены. Повсюду летали серебряные ложки, бутылки, стаканы и стулья. В конце концов потешная баррикада пала под натиском превосходящих сил противника. Побежденные бежали, и победители тоже вскоре ушли со смехом и шутками-прибаутками, сполна насладившись хаосом, который они устроили».
Десятилетия спустя даже всеобщий любимец Ференц Лист то и дело сталкивался с неподобающим поведением публики. Правда, с насилием это уже никак не было связано, просто поклонники периодически прямо во время исполнения нетерпеливо выкрикивали названия композиций, которые они хотели услышать. С другой стороны, им по крайней мере было не все равно. А вот Леопольд Моцарт в 1768 году жаловался на то, что публика в театре «вообще не заинтересована в чем-либо серьезном и разумном. Людям не нравится ничего, кроме глупых трюков, танцев, спиртных напитков и магических заклинаний… А когда доходит до сцен серьезных, или трогательных, берущих за душу, или просто когда со сцены звучит разумная речь, всегда можно услышать, как джентльмен громко разговаривает со своей дамой, так что всем остальным только его и слышно». Конечно, музыканту чрезвычайно тяжело конкурировать с глупыми трюками и магическими заклинаниями. Пианисту Джеймсу Хуку, отвечавшему за музыкальную программу лондонского сада Воксхолл-гарденз с 1774 по 1810 год, приходилось сражаться за внимание посетителей с пускателями фейерверков, танцорами-канатоходцами и акробатами на воздушных шарах.

О публике. Владимир Горовиц
Существует три типа публики. Первая приходит на концерт ради социализации: они знают, что выступает известный артист, и хотят, чтобы их увидели на его концерте. Это самый худший тип. Во время выступления эти люди только что не спят и уж точно не понимают, что происходит. Затем есть профессионалы — они вслушиваются в ноты и ловят ошибки. Саму музыку они особо не слушают. Но мой тесть, маэстро Тосканини, говорил, что пианиста за ошибку не сажают в тюрьму. Наконец, третий вид публики, лучший. Они приходят на концерт, потому что верят в меня и хотят услышать лучшее из того, что я могу предложить. Иногда у меня не получается достичь совершенства, но они придут и в следующий раз, потому что понимают, что это был просто не мой день.
Я всегда могу сказать, какая сегодня публика, по тому, как именно она слушает концерт. Аплодисменты ничего не значат, успех артиста — это тишина. Если публика слушает каждую ноту, не кашляет, не ерзает на стуле и не мнет в руках программки, значит, я захватил ее внимание. Когда артист сконцентрирован, это передается и залу, люди в зале оказываются как будто немножко загипнотизированы. Они слушают музыку, а не просто ноты и не просто темп; это все второстепенно, это нужно только критикам, чтобы показать, что они кое-что понимают в исполнении. Но на самом деле истинное мастерство — в другом.

Рост популярности фортепиано привел к тому, что оно потихоньку проникло и в Новый Свет. После своей инаугурации в 1789 году Джордж Вашингтон и его жена Марта наняли композитора Александра Рейнагля (1756—1809), чтобы тот давал уроки фортепиано их внучке Нелли Кастис, которая впоследствии взяла за правило играть для важных зарубежных гостей и членов Конгресса. Один заезжий дипломат описал Нелли как поистине неземное существо вроде тех, о ком «мечтают поэты и художники», и провозгласил, что она играет на фортепиано «лучше, чем обычные женщины в Америке и даже в Европе». Сама она, впрочем, воспринимала свою аудиторию несколько иначе — в частности, по ее признанию, однажды она больше часа играла «для двух неотесанных испанцев в стремлении настроить их души на верный лад», но затем бросила это дело и от досады даже обозвала одного из них «полоумным графом».
Вслед за большими городами инструмент распространился и на западных территориях. «Любопытно, как скоро фортепиано окажется в каждой бревенчатой избе на границе?» — осведомлялся Ральф Уолдо Эмерсон в «Цивилизации» (1870). Дневники поселенцев дают ответ на этот вопрос. Миссис Рейчел Хаскелл, в 1860-е жившая в шахтерском городке Аврора, Невада, пишет, что после ужина ее муж имел обыкновение садиться на диван в гостиной и слушать, как их дочь Элла поет под аккомпанемент фортепиано. Частью ежедневного распорядка Рейчел наряду с приготовлением ужина и решением математических задач вместе с сыновьями были фортепианные упражнения с Эллой.
Модное поветрие не осталось без внимания В. В. Кимбалла, который в 1857 году поселился в Чикаго и провозгласил, что будет продавать фортепиано «всем, кто этого пожелает, от фермера в прерии до шахтера на рудниках и от рыбака в лачуге до высококультурного ремесленника, живущего в уютном коттедже в процветающем городе». Инструменты Кимбалл продавал в рассрочку, по методу Д. Х. Болдуина, который в 1872 нанял целую армию коммивояжеров, чтобы привлечь новых клиентов для своего швейного бизнеса.
Разумеется, среди американской интеллигенции фортепиано считалось обязательным атрибутом любого дома. Марк Твен наяривал афроамериканские спиричуэлы на миниатюрном рояле Steinway в своем жилище в Хартфорде, Коннектикут, а его жена Ливи периодически давала на том же инструменте публичные концерты. Луиза Мэй Олкотт играла на квадратном инструменте производства фирмы Chickenng в промежутках между катаниями на лодке по Уолденскому пруду вместе с Генри Дэвидом Торо. Некоторые литературные дома-музеи по-прежнему хранят свидетельства привязанности их владельцев к фортепиано: у Эмили Дикинсон в Амхерсте был инструмент фирмы Wilkinson, Эдна Сент-Винсент Миллей могла похвастаться двумя Steinway, еще один Steinway стоял дома у Робинсона Джефферса, Фредерик Дуглас довольствовался пианино Kimball, а Кейт Шопен отрывалась от карточных игр ради игры на французском Pleyel.
Юджин О’Нил обожал свое механическое фортепиано с панелями из витражного стекла, приводимое в действие броском монетки; он окрестил его Рози (жена О’Нила Карлотта описывала его как «пианино такого рода, какие раньше часто встречались в салонах — ну и еще в кое-каких местах. Конкретно этот экземпляр как раз происходит из „кое-какого места“ в Новом Орлеане»). Когда архитектор Фрэнк Ллойд Райт в 1937 году устроил себе зимнюю резиденцию в Талиесин-Уэсте посреди Аризонской пустыни — нечто вроде отшельнической архитектурной лаборатории с минимумом удобств, — он привез с собой восемнадцать фортепиано, чтобы создать хоть какую-то иллюзию цивилизованного, обжитого пространства.
И вновь фортепиано рекламировалось как подходящий инструмент для регулирования личной жизни представительниц слабого пола. A. C. Уилер, журналист New York World, в 1875-м писал: «Обывателям оно может казаться предметом мебели, а доморощенным умникам — очередной модной штучкой, но в действительности фортепиано — это не что иное, как искусственная, рукотворная нервная система, сделанная из стали и серебра, которую наша цивилизация, руководствуясь высшей справедливостью, предоставляет юным девушкам. Именно здесь, за закрытыми дверьми своей светелки, дочь нашего века тайно поверяет клавиатуре весь запутанный клубок своих чувств, утоляет с помощью послушного металла томления юности, включая и те, в которых она ни за что не посмела бы признаться на человеческом языке… Женщине нужно реализовывать свои женские стремления, поэтому, не желая, чтобы она становилась лектором, оператором на телеграфном пункте или исполнительницей роли леди Макбет, мы дарим ей фортепиано… Оно становится ее компаньоном, ее конфидентом, ее возлюбленным. Оно рассказывает ей то, чего никогда не скажет никто другой. Как никто, оно отзывается на ее страсть, на ее кокетство и на ее капризы».
Стоит ли удивляться, что среднестатистический американский дом вслед за среднестатистическим европейским тоже стал центром фортепианной жизни? Так были созданы предпосылки для скорого вторжения европейских виртуозов, на которых будет сбегаться смотреть вся Америка от западного до восточного побережья, только чтобы услышать звучание инструмента в руках истинного мастера.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.